Россия без книг - Русская служба The Moscow Times

Почти одновременно с выходом этих данных Минцифры и представители книжной индустрии подготовили доклад, предупреждающий о риске изъятия до 15% фондов публичных библиотек и до 70% муниципальных из-за законов об иноагентах и нежелательных организациях. Под угрозой изъятия — произведения классиков, если в книгах есть предисловия, комментарии или иллюстрации иноагентов. Под запрет могут также попасть научные диссертации и пособия, ссылающиеся на материалы зарубежных вузов из списка нежелательных.

Это не говоря уже о проверке книг на пропаганду наркотиков и причастность к «экстремистскому движению» ЛГБТ.

В принципе — это знак катастрофы. В массовом сознании, конечно, не столь болезненной, нежели бензиновый кризис. Но если судить о состоянии общества и типологии установившегося режима, — то, что происходит в издательском деле и книжном бизнесе, может быть, даже более показательно.

Аналитики указывают на так называемые объективные причины (инфляция, снижение покупательной способности населения и численности самого населения — демографический фактор), умалчивая, чем же все это в свою очередь вызвано. Но определенно, власти и надзорные органы (что, кажется, теперь одно и то же) сами подливают масло в огонь.

Государство в поисках внутренних врагов и, разумеется, в целях безопасности находящегося в демографическом кризисе населения, настойчиво разрушает гуманитарную сферу, то есть не просто книжный бизнес, а науку, образование, культуру (интернет даже упоминать не стоит). И книга в этой ситуации лакмусовая бумажка. Ведь относительно недавно были иллюзии, что до книг дела не дойдет. Влияние их ничтожно. Читательская аудитория невелика. Это же не СМИ.

Издательства изворачиваются как могут — выполняют абсурдные требования, сами проводят юридическую экспертизу, пытаясь заранее избежать штрафов, изъятий, уголовного преследования, предугадать, что можно публиковать, что издавать обязательно «в целлофане», что с маркировками 18+, что с купюрами и с зачерненными крамольными фрагментами. А что даже с купюрами нельзя. И книжки, и не только Маргарита Симоньян и Евгений (Захар) Прилепин, все-таки продолжают выходить.

Но растут страх, подозрительность, и вместе с ними активность бдительных доносчиков. А у государства в наличии есть эксперты, готовые разглядеть злобный умысел, вражеский навет и экстремизм даже в невинных текстах.

Когда хрестоматийных писателей, включая Пушкина, стали подозревать в пропаганде наркотиков, один мой знакомый недоумевал — неужели под эту статью подпадают школьные строчки «Выпьем с горя, где же кружка»? Нет, — ответили ему, — у Пушкина есть строчки страшнее: «Там, на неведомых дорожках…»

Если продолжать эту игру, то злободневными выглядят другие амбивалентные слова классика: «Души прекрасные порывы».

Издатели в своем докладе справедливо указывают, что многие книги запрещаются не из-за содержания, но потому, например, что в публикации принимали участие иноагенты и нежелательные организации. Страдает не только рядовой читатель, но исследовательская деятельность как таковая. Нельзя ни публиковаться в научных сборниках нежелательных институций, ни ссылаться на публикации в них.

Иными словами, «это неправильные пчелы и они делают неправильный мед» (интересно, кстати, нет ли и здесь пропаганды наркотиков?).

Культурный слой, ноосферу (в терминах академика Вернадского) разрушить легче всего, а вот восстановить иногда и вовсе невозможно.

Кстати, именно к этой, культурной области относится и право. В каком состоянии оно находится сегодня в России, замечательно показано в только что вышедшей книге Леонида Никитинского «Понятия. Краткий курс неправа для будущих социологов и юристов». Она, кстати, начинается с показательного книжного примера: «В Якутии оштрафован директор библиотеки, не убравший с полок книги Генриха Бёлля. Основанием стало то, что немецкий Фонд Бёлля внесен в перечень нежелательных организаций в РФ. Замечательный писатель-антифашист, скончавшийся в 1985 году, наверное, перевернулся в гробу».

Впрочем, любой здравомыслящий человек был бы, мягко говоря, озадачен, столкнувшись с подобным. Но абсурд в России давно уже стал не маргинальностью, не исключением, а обыденностью и нормой, и вызывает не смех, а тоску и уныние.

В нынешней обстановке трудно предсказать, что именно будет запрещено. Эта неопределенность вызывает апатию, неуверенность и страх. В принципе любое действие может оказать преступным и наказуемым с точки зрения властей, а поле для обвинительных приговоров уже и сейчас необъятно.

Если право, закон понимаются исключительно как присвоенная властью возможность запрещать, надзирать и наказывать, если запрет и уголовное преследование становятся единственным методом государственного управления, то это верный путь к саморазрушению, к самоубийству. Запрет — всегда ограничение, сужение пространства бытия.

И если запрет тотален, то идеал общества в этом случае даже не тюрьма, а мертвое царство.